Подоспел сентябрь, брызнул растрепанной малярной щетиной на листья, пока нехотя, еще не вступило ему в голову настоящее желтое; когда же оно припрет, когда зеленое без дураков надоумит его на желтое, дружище-октябрь, приглашенный на пиршество таланта в первую очередь, сразу подмешает в желтое крови, иезуитски полагая, что без крови истинное искусство невозможно, кровь — есть единственный верный индикатор и катализатор искусства, кровь моего сердца, — как говаривал конфиденциально Роберт Шуман своей жене Кларе Вик в опубликованных письмах, целый день осыпаются с кленов силуэты багровых сердец, что ты осень, мать твою, наделала с нами

Подоспел сентябрь, брызнул растрепанной малярной щетиной на листья, пока нехотя, еще не вступило ему в голову настоящее желтое; когда же оно припрет, когда зеленое без дураков надоумит его на желтое, дружище-октябрь, приглашенный на пиршество таланта в первую очередь, сразу подмешает в желтое крови, иезуитски полагая, что без крови истинное искусство невозможно, кровь — есть единственный верный индикатор и катализатор искусства, кровь моего сердца, — как говаривал конфиденциально Роберт Шуман своей жене Кларе Вик в опубликованных письмах, целый день осыпаются с кленов силуэты багровых сердец, что ты осень, мать твою, наделала с нами? Красный бык, бычье сердце, это болезнь такая, а вино – бычья кровь, кленовая кровь бьет по шарам, словно бормотуха, и сентябрь валится под стол, увлекая за собой замызганную скатерть; весь свой колер, желтую темперу, желтую меловую гуашь разом опрокидывает без разбору в лес...

Емельян Марков, Третий ход