Хоть у него и остались шрамы, и оспины, и струпья, и слегка изуродованная нога, из-за которой он прихрамывал, - он жил

Хоть у него и остались шрамы, и оспины, и струпья, и слегка изуродованная нога, из-за которой он прихрамывал, - он жил. Он был вынослив, как приспособившаяся бактерия, и неприхотлив, как клещ, который сидит на дереве и живет крошечной каплей крови, раздобытой несколько лет назад. Для тела ему нужно было минимальное количество пищи и платья. Для души ему не нужно было ничего. Безопасность, внимание, нежность, любовь и тому подобные вещи, в которых якобы нуждается ребенок, были совершенно лишними для него. Более того, нам кажется, он сам лишил себя их, чтобы выжить, - с самого начала. Крик, которым заявил он о своем рождении, крик из-под разделочного стола, приведший на эшафот его мать, не был инстинктивным криком он сострадании и любви. Это был взвешенный, зрело взвешенный кри, которым новорожденный решительно голосовал против любви и все-таки за жизнь.

Патрик Зюскинд, Парфюмер. История одного убийцы