Бог раздвоения поедает себя за хвост

Этот текст — не дневник, а вскрытие черепной коробки, проведенное самим пациентом без наркоза. Рассказчик, чье «я» рассыпается на множество голосов, ведет хронику войны с бытом и собственным телом. Ожившая батарея-доносчик, огурцы-шпионы КГБ, буква «щ», ползающая под кожей, — мир здесь превращается в вязкий, липкий от ужаса заговор вещей. Лирический герой одновременно является и тираном, и жертвой, и самой камерой заключения. Сквозь калейдоскоп галлюцинаций, где хирурги-богомолы отсекают тень, а печень скучает по дождю, прорывается единственная ясная эмоция — тотальная, космическая боль существования. Повествование движется от агрессивного гротеска к финальному коллапсу: монолог обрывается падением в дыру в небе, где единственным спасением оказывается голос матери, шепчущей о том, что всё происходящее — лишь сон. Или нет.